Close

25.02.2014

«Слово» — к 120-летию В.В. Маяковского

 1.  Первое,  что возникает при имени  «Маяковский», — это чувство его огромности.

Своей огромностью он заслонял свою беззащитность, и она не  всем была видна —  особенно из зрительного зала. И тогда  у него прорывалось:

В какой ночи бредовой, недужной
я зачат,
Такой большой и ненужный?

Впоследствии Маяковский тщательно будет избегать малейшей обмолвки о собственной беззащитности и даже громогласно похвастается тем, что выбросил гениальное четверостишие: «Я хочу быть понят своей страной, а не буду понят — что ж, по родной стране пройду стороной,  как проходит косой дождь»…Выбросит под тем предлогом, что (якобы!) «ноющее писать легко». На самом деле Маяковский, видимо, любил это четверостишие и хотел зафиксировать его в памяти читателей таким самонасмешливым способом.

Почему же он так боялся своей собственной  беззащитности, в противовес, скажем Есенину, чьей силой и являлось исповедальное выплёскиванье из себя своих слабостей?

Есенин — замечательный поэт, но Маяковский — огромнее, поэтому и его беззащитность — значительнее. Он был вынужден защищаться всю жизнь от тех, кто был меньше его, —  от литературных и политических лилипутов, которые пытались обвязать его, как Гулливера, тысячами своих ниток, иногда вроде бы нежно-шёлковых, но до крови впивающихся в кожу. Великан Маяковский по-детски боялся уколоться иголкой — это было не только детское воспоминание о смерти отца после случайного заражения крови, но и, видимо, постоянное ощущение многих лилипутских иголок, бродивших внутри его просторного, но измученного тела. В детстве он забирался в глиняные винные кувшины и декламировал в них. Мальчику нравилась мощь резонанса. Он как будто заранее тренировал голос на раскатистость, которая прикроет мощным эхом биение его сердца, чтобы никто из противников не догадался, что это сердце хрупко. Те, кто знал Маяковского близко, свидетельствуют, как легко его было обидеть. Таковы все великаны.

Великанское  в нём было не наигранным, а природным.

2. Его поэзия —  это антология страстей по Маяковскому, страстей огромных и беззащитных, как он сам. В мировой поэзии не существует лирической поэмы, равной «Облаку в штанах» по нагрузке рваных нервов на каждое слово. Любовь Маяковского к образу Дон Кихота не была случайной. И даже если возлюбленная Поэта не была на самом деле такой, какою она  ему казалась, возблагодарим его за «возвышающий обман», который дороже «тьмы низких истин». Но Маяковский, в отличие от Дон Кихота, был не только борцом с ветряными мельницами — он был революционером  и в любви… Романтика любви начиналась в нём с презрительного отказа от общества, где любовь низводилась к «удовольствию», к неотъемлемой части комфорта и частной собственности. Романтизм раннего Маяковского — саркастический.   Русская поэзия перед началом первой мировой войны была богата талантами, но бедна страстями. Поэты, воспевая ананасы в шампанском, грешным делом, предпочитали водочку под солёный огурчик. А Маяковский выдернул любовь из спальни и понёс её, как ребёнка, в своих громадных руках:

-Иди ко мне, иди на перекрёсток,
моих больших и неуклюжих рук…

                                                                                  или

                          -Любить — это значит в глубь двора вбежать

                           И до ночи грачьей, блестя топором,

                           Рубить дрова, силой своей играючи.

 

                         -Любить — это с простынь, бессонницей рванных,

                           Рвануться, ревнуя к Копернику:

                           Его, а не мужа МариВанны,

                                                              считая своим соперником» (!)

 3. Когда пришла революция, для Маяковского, в отличие от многих интеллигентов, не было вопроса,  принимать или не принимать её. Снобы упрекали его в том, что он якобы продался большевикам. Но как он мог продаться, если он сам был большевиком!  С другой стороны, некоторые критики пытались приклеить  ему ярлык «попутчика» — это к нему, своими руками прокладывающему рельсовый путь социализма! Огромность Маяковского не укладывалась ни в то, ни в другое прокрустово ложе — слишком непобедимо ноги в великанских ботинках торчали в воздухе. Тогда начали их пилить двуручной пилой: тянули то в правую, то в левую сторону, забывая, что зубцы идут по живому телу… Кто только не поучаствовал в этих издевательствах!   Не удержался  даже единомышленник по футуризму элегантный Б. Пастернак,  написав пренебрежительное:

Я знаю: ваш путь неподделен.

 Но как вас могло занести

 Под своды таких богаделен  

На искреннем вашем пути.

Всё это было тяжко, всё это (по золотнику!) и собиралось в смертельную  пулю. Маяковский был не таким по масштабу поэтом, чтобы уйти из жизни только из-за того, что «любовная лодка разбилась о быт». Причина была неоднозначной. Но помимо трудностей внешних, была огромная усталость не только  от нападок, но и от того невероятного груза, который Маяковский сам взвалил себе  на плечи. Он надорвался. Если про Блока говорили, что он «умер от смерти», то Маяковский умер от жизни. История литературы не знает ни одного примера, когда бы один поэт столько сам взял на себя.

Реклама, работа в газете, дискуссии, тысячи публичных выступлений, заграничные поездки — всё это без единого дня отдыха!  Это был героизм  Маяковского  и … его смерть. К революции наша страна пришла с 70% безграмотного населения. И великий лирик, гений метафор не гнушался никакой чёрной работой:

Мне бы романсы на вас писать — доходней оно и прелестней.

 Но я себя смирял, становясь на горло собственной песне.

Ни один поэт добровольно не принёс революции столько жертв, как Маяковский, — он пожертвовал даже  своей лирикой. Он был первым социалистическим поэтом первого социалистического общества. Статус поэта в этом обществе ещё никем не был определён…

(«Стихи о советском паспорте»)…

 4. Он хотел присоединить поэзию к государству. Хотел, чтобы поэзия была приравнена к необходимости завода, вырабатывающего счастье. Это  страстное желание поэта было исторически непривычно — ведь на протяжении стольких лет лучшие поэты России вели борьбу против государства. В некоторые умы даже  закрадывалось подозрение: а может быть, то, что делает Маяковский, это придворная поэзия, только при красном дворе??  Но любой зарифмованный подхалимаж всегда зиждится на корыстолюбивой лести. Этого в Маяковском никогда не было и не могло быть, ибо революционность и подхалимаж НЕСОВМЕСТИМЫ…

-И я, как весну человечества, рождённую в трудах и бою, пою моё отечество, республику мою!- —  это не лесть, а любовь, причём выстраданная, а не случайная.

  Страны, где воздух как сладкий морс,

  Бросишь и мчишь, колеся,

  Но землю, с которой вместе мёрз,

   Вовек разлюбить нельзя…

                                             …   Мне и рубля не накопили строчки,  

                                                   Краснодеревщики не слали мебель на дом.

                                                   И, кроме свежевымытой сорочки,

                                                                                               скажу по совести,

                                                   Мне НИЧЕГО не надо…

5. Патриотизм Маяковского  был не просто патриотизмом земли: ПОЭТ  был патриотом идеи. Ошибки его опыта не надо повторять, но не надо и забывать его победы. Маяковский вечный победил Маяковского временного. Но без временного Маяковского  не было бы вечного…

Существует примитивная легенда, особенно на западе, что Маяковский дореволюционный — поэт протеста, а Маяковский  послереволюционный — поэт-конформист. Фальшивая легенда. Есть один неделимый революционный Маяковский. Он всегда остаётся поэтом протеста. Его утверждение молодой советской республики — это тоже протест против тех, кто не хотел её признавать.  Никогда не прекращающийся протест против того, что «много всяких разных мерзавцев  ходит по нашей земле и вокруг». А моральное  право бороться  с зарубежными «мерзавцами»  Маяковский завоевал своей постоянной борьбой с «мерзавцами»  внутренними.

Как говорится, производственные издержки были и у Маяковского, но упрёки, брошенные нами в прошлое, — это схоластика. Попытка имитировать его  поэтический  метод  безнадёжна, потому что метод продиктован историей в определённый —  переломный —  период. Да, из многих стихов Маяковского мы выросли, но до некоторых ещё, может быть, не доросли…

И порой кажется, что вовсе не из прошлого, а из  далёкого – туманного —  будущего доносится его трубный голос:

Слушайте, товарищи потомки, агитатора, горлана, главаря!

      Заглуша поэзии потоки, я шагну через лирические томики,

      Как живой с живыми говоря.

 

     Я к вам приду  в коммунистическое далеко

     Не так, как песенно-есенинный провитязь.

     Мой стих пройдёт через хребты веков

     И через головы поэтов и правительств.

 

Мой стих  дойдёт, но он дойдёт не так,

Не как стрела в амурно-лировой охоте,

Не как доходит к нумизмату стёршийся пятак

И не как свет далёких звёзд  доходит.

 

Мой стих трудом громаду лет прорвёт

И явится весомо, грубо, зримо,

Как в наши дни вошёл водопровод,

Сработанный ещё рабами Рима.

 ***

  Б) Ты посмотри, какая в мире тишь.

  Ночь обложила небо звёздной данью.

  В такие вот часы встаёшь и говоришь

  Векам,  истории и мирозданью….

 

   Он хотел быть понят своей страной… А не будет понят – ну, что ж… По родной стране пройдёт стороной, как проходит косой дождь.

Гринченко Инна Владимировна — учитель русского языка и литературы высшей квалификационной категории

 

WordPress Lessons